Неточные совпадения
Когда бы все так
чувствовали силу
Гармонии! Но нет: тогда б не мог И мир существовать; никто б не стал Заботиться о нуждах низкой жизни, Все предались бы вольному искусству! Нас мало избранных, счастливцев праздных, Пренебрегающих презренной пользой, Единого прекрасного жрецов.
Я, кажется,
чувствовал, что «один в лесу» — это, в сущности, страшно, но, как заколдованный, не мог ни двинуться, ни произнести звука и только слушал то тихий свист, то звон, то смутный говор и вздохи леса, сливавшиеся в протяжную, глубокую, нескончаемую и осмысленную
гармонию, в которой улавливались одновременно и общий гул, и отдельные голоса живых гигантов, и колыхания, и тихие поскрипывания красных стволов…
В природе я
чувствовал именно «священнодействие», полное
гармонии и смысла.
Тут она не тревожила его никакими определенными и неразрешимыми вопросами; тут этот ветер вливался ему прямо в душу, а трава, казалось, шептала ему тихие слова сожаления, и, когда душа юноши, настроившись в лад с окружающею тихою
гармонией, размягчалась от теплой ласки природы, он
чувствовал, как что-то подымается в груди, прибывая и разливаясь по всему его существу.
— Есть секунды, их всего зараз приходит пять или шесть, и вы вдруг
чувствуете присутствие вечной
гармонии, совершенно достигнутой.
Мысль о несравненной
гармонии самопожертвования, о которой говорят не — «как страшно!», а — «как хорошо! как славно!» — мысль эта, которую Успенский
почувствовал в Вере Фигнер, не покидала его до смерти.
Интересно тут то проявление самой светлой и самой высшей человеческой
гармонии, которую Глеб Успенский наибольше
почувствовал в мраморной эллинской богине с острова Милос и в живой русской девушке-революционерке.
В самих звуках ничего нет привлекательного для уха, но в них бессознательно
чувствуешь и понимаешь общую
гармонию жизни в целой природе…
«Проходят месяцы, проходят годы, — думал я, — он все один, он все спокоен, он все
чувствует, что совесть его чиста пред богом и молитва услышана им». С полчаса я просидел на стуле, стараясь не двигаться и не дышать громко, чтобы не нарушать
гармонию звуков, говоривших мне так много. А маятник все стучал так же — направо громче, налево тише.
Когда бы все так
чувствовали силу
Гармонии! Но нет: тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни;
Все предались бы вольному искусству.
Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого, прекрасного жрецов.
Не правда ль? Но я нынче нездоров,
Мне что-то тяжело; пойду засну.
Прощай же!
Третий великий русский поэт, Тютчев, имел скорее консервативное миросозерцание, чем революционное. Но он все время
чувствовал, что на мир надвигается страшная революция. В странном контрасте со своим консервативно-славянофильским миросозерцанием Тютчев остро
чувствовал в мире хаотическую, иррациональную, темную, ночную стихию. Наброшенный на мир покров
гармонии и порядка в аполлонических формах представлялся ему непрочным и тонким.
Пушкин
чувствовал бунтарскую стихию в русском народе и предвидел возможность «русского бунта, бессмысленного и беспощадного». И в наиболее гармоническом Пушкине нельзя найти полной
гармонии, и он
чувствовал нездоровость, разорванность и неправду императорской России.
В этой иллюзии держит человека Аполлон. Он — бог «обманчивого» реального мира. Околдованный чарами солнечного бога, человек видит в жизни радость,
гармонию, красоту, не
чувствует окружающих бездн и ужасов. Страдание индивидуума Аполлон побеждает светозарным прославлением вечности явления. Скорбь вылыгается из черт природы. Охваченный аполлоновскою иллюзией, человек слеп к скорби и страданию вселенной.
Тут раб становится свободным, тут, при благовествовании мировой
гармонии, каждый
чувствует себя слитым воедино со своим ближним, как будто разорвалось покрывало Маии, и только одни обрывки его еще носятся перед очами таинственного Первоединого.
Еще много людей не спало, двигалось и говорило на пространстве пятнадцати квадратных сажен; но мрачная, глухая ночь давала свой особенный таинственный тон всему этому движению, как будто каждый
чувствовал эту мрачную тишину и боялся нарушить ее спокойную
гармонию.
Он хотел, чтобы ни один звук стиха не терял своей музыкальности, и, привыкнув к его чтению, можно было
чувствовать силу и
гармонию стиха.